Звук выстрела разорвал тишину, откликнулся негромким эхом в застывшей березовой роще. На мгновение Пушкин замер, остановился и, словно продолжая движение вперед, упал лицом в снег. Задыхаясь, Дантес бросился к нему. Проваливаясь в хрупкий, затвердевший от мороза наст, он двигался медленно, мучительно медленно, и было это точно в кошмарном сне, когда хочется бежать, но нет сил и ноги опутаны невидимой, но крепкой паутиной. Щурясь от низкого солнца, он смотрел вперед странным, суженным зрением. Видимый мир сжался, превратился в одну простую и страшную картину: искрящаяся пелена с голубыми тенями, и на ней резкое черное пятно — тело поэта.

Раненый приподнялся, тряхнул головой, сбрасывая прилипший снег.

«Я еще могу выстрелить я имею на это право…»

Кому он сказал? Наверное, им всем троим — двум секундантам и стоявшему чуть поодаль противнику. Дантес медленно вернулся на свое место. Перенеся тяжесть тела на левую руку, Пушкин начал целиться. Второй выстрел раскатился в морозном воздухе.

История — движение, жизнь, непрерывное изменение облика мира. История — память природы, память людей, события и даты ее записаны в книгах Земли, в книгах Человека.

События, отраженные в нашем сознании, смещаются во времени, возникают рядом или удаляются одно от другого, мы видим их причудливое мелькание, словно на многоликом экране латерна магика. Часто они проходят мимо, непонятные, неосознанные, незамеченные. Часто нам кажется, что между ними не существует никакой связи, и лишь впоследствии мы устанавливаем их взаимную обусловленность.

Рассуждая о явлении, мы рассуждаем о причине и следствии, понимая историческое событие как результат взаимодействия многих причин. События-причины и события-следствия разделены во времени расстояниями, которые кажутся невообразимо малыми в мире атомов и невообразимо большими в космосе, ибо наша интуиция не приспособлена к их восприятию. Но в масштабах своей истории мы остро ощущаем постоянное и необратимое течение времени. И, наверное, потому снова и снова перечитываем книги о прошлом, наверное, потому с таким глубоким волнением смотрим на нотную страницу, написанную рукой Бетховена, или на впадины в каменной мостовой, пробитые колесницами на улицах древней Помпеи. Минувшее оживает в четких и ясных картинах, и тогда, невольно следуя бегу времени, мы часто думаем: а что будет после нас, что станет с этим миром потом?

Вадим убрал парус. Лодка, продолжавшая двигаться по инерции, плавно скользила по спокойной воде, приближаясь к спускавшейся в море высокой каменной лестнице. Ровные ленты ослепительно белых ступеней, разделенных темными полосами тени, медленно расходились, вращаясь вокруг невидимого центра, словно лучи гигантского веера. Осторожно поворачивая румпель, Вадим подошел к причалу.

— Кажется, мы добрались сюда раньше, чем предполагали при таком ветре,— сказал он, обращаясь к своему спутнику.— Это хорошо. Не будем спешить.

Не отвечая, Ченей сидел на скамье, ухватившись за борт тонкими, костлявыми паль-цами, и осматривался кругом, поворачивая голову мгновенными, порывистыми движениями, похожий на большую белую птицу. Вадима поразило выражение его лица: в непонятном волнении Ченей жадно смотрел на спокойное море, на уснувшую бухту, окаймленную в отдалении цепью невысоких скалистых гор, окутанных полуденной дымкой, на встававшие вдали исполинские здания таинственного города, протянувшегося вдоль изогнутой береговой полосы. Летний день, ослепительный и знойный, достиг своего апогея.

Краткое описание этого сооружения Лажечников привел в одной из Глав романа: «Все здание было из воды фундамент клался из воды; стены, кровля стекла, украшения выводились из .неё же; все спаивалось водою; вода принимала все формы, какие угодно было затейливому воображению дать ей И когда солнце развернуло свои лучи на этом ледяном доме, он казался высеченным из одного куска сапфира, убранного фигурами из опала»

Как же строился этот необычный дом или современники той эпохи подробное его описание?

Вот некоторые извлечения из самой книги Г. В. Крафта и цитаты из нее, приведенные в романе Лажечникова.

«Самый чистый лед, наподобие больших квадратных плит, разрубали, архитектурными украшениями убирали, циркулем и линейкою размеривали, рычагами одну ледяную плиту на другую клали и каждый ряд водою поливали, которая тотчас замерзала и вместо крепкого цемента служила. Таким образом чрез краткое время построен был дом, который был длиною в восемь сажен, шириною в две сажени с половиною, а вышиною вместе с кровлею в три сажени, и гораздо великолепнее казался нежели когда бы он из самого лучшаго мрамора был построен, для того, что казался зделан быть бутто бы из одного куска, и для ледяной прозрачности и синяго его цвету на гораздо дрожайшей камень, нежели на мрамор походил.

Напереди перед домом стояло шесть ледяных точеных пушек, которые имели колеса и станки ледяные ж, что и о всем последующем разуметь должно, разве что не ледяное случится, о чем именно упомянуто будет. Пушки величиною и размером против медных трехфунтовых сделаны и высверлены были. Из оных пушек неоднократно стреляли; в каковом случае кладено в них пороху по четверти фунта, и притом посконное или железное ядро заколачивали. (Такое ядро некогда в присутствии всего императорского придворного штата, в расстоянии шестидесяти шагов, доску толщиною в два дюйма насквозь пробило) Еще ж стояли в том же ряду с пушками две мортиры. Оные сделаны были по размеру медных мортир против двухпудовой бомбы. Напоследок в том же ряду у ворот стояли два дельфина.