Хотя, кроме последнего, совершенно справедливого заявления, все прочее здесь представляет лишь продукт смешения двух различных понятий: поэзии и чепухи, с заменой первого вторым,— однако, такое стихотворение не есть ныне что-нибудь исключительное, а представляет целый ряд литературы, который все более и более становится господствующим у нас, как и во Франции. Гр. Кутузов совершенно уберегся от указанного смешения понятий, что составляет его несомненную заслугу. Но если лирическое одушевление, чтобы оставаться в пределах поэзии, никогда не должно переходить в бессвязный бред, то, с другой стороны, трезвость я ясность мысли никак не должна доходить у поэта до прозаизмов. В этот грех случается иногда впадать нашему автору. Так, напр., он сообщает нам (в стихотворении на открытие памятника Пушкину), что русский народ вспомнил,—

Что у него великий есть поэт, И захотел он вновь перед собою Его могучий образ воскресить, Почтить певца бессмертною хвалою, Его вознесть высоко над толпою И памятник ему соорудить.

Последнее сведение было бы лишним даже в прозе, а в стихах и подавно. Тут же говорится, что —

Красы, добра и правды идеалы Блеснули вновь, как утра чистый свет.

Такая полнота отвлеченных подлежащих допустима только в прозе. Чистейшею прозою начинается послание к А. Н. Майкову по случаю получения им Пушкинской премии: Учитель дорогой! С сердечною отрадой Тебя приветствую.— Ко мне примчалась весть: <‘Два мира» почтены достойною наградой, И славный их певец приял хвалу и честь.

Другого рода прозаичностью поражают следующие стихи, касающиеся русско-турецкой войны:
И ночь тиха была, и месяц, беспристрастно На праведных и злых взирая с высоты,—

«Не полно ль убивать друг друга вам напрасно?» — Шептал с улыбкою добра и красоты.

Такой же прозаизм представляет следующая строфа в стихотворении «Последним заревом горит закат багряный»: И ничего кругом на мысль ту не ответит, I! будет одинок тот луч в окрестном сне, Звезда небесная, быть может, лишь заметит И прослезится в вышине.

Конечно, поэт имеет неотъемлемое право заставлять плакать кого и что угодно,— однако под непременным условием показать нам эти слезы. Если он, например, назовет падучие звезды огненными слезами неба, то мы видим, о чем он говорит; но если он ограничится голословным утверждением мнимого факта, будто звезда, или какая-нибудь другая вещь, прослезилась, то мы, во-первых, ему не поверим, а во-вторых, удивимся, зачем ему понадобилась такая совсем не интересная и нисколько не поэтичная напраслина.

Попадаются у нашего автора и технические промахи, вследствие которых стих в чтении производит впечатление прозы; как, например: Вы, светлых грез безумные творцы, Откинувшие бранные одежды…

Я не хочу допустить, чтобы внушения эгоистичного безучастия и мертвой косности действительно заглушили в душе нашего поэта голос лучшего сознания, говорящий о солидарности всех и о том, что жизнь имеет положительный смысл в свободном движении к совершенной правде, с верою в ее окончательное торжество. Наш поэт не решится противоречить этому лучшему сознанию на словах,— отчего же он не проникнется им на деле? Я не теряю надежды, что последние двенадцать лет были для него пустыми и бесплодными лишь в смысле видимых обнаружений творчества, но что они не прошли напрасно для его внутренней душевной работы и что он перейдет наконец от религии смерти к религии воскресения; это было бы началом воскресения и для его поэтической деятельности.
СОЛОВЬЕВ